As decreed by the President of the Russian Federation, non-working days are extended through May 31. This means there will be no performances, the theatre's box office will be closed.

Please take care of yourself, stay at home, and join our online broadcasts!

Интервью с Виктором Терелей

27 April 2017

28, 29 и 30 апреля на Основной сцене Электротеатра Станиславский – спектакль Филиппа Григорьяна «Тартюф». Главную роль, мошенника и ханжу в обличье святоши, играет Виктор Тереля – артист петербургского Малого драматического театра, московской «Школы драматического искусства», педагог, режиссер, а еще – Шувалов в известном телесериале «Великая». О «вертикальных» текстах и о вызовах современности – в интервью перед первым выходом на сцену Электротеатра Станиславский. 

Как сегодня театру быть с классическим текстом? Что с ним делать, чтоб его можно было заново услышать – не как мертвый, хрестоматийный, а как живой?

Человек, который хочет делать современное или интерпретировать классику из желания быть более понятным, на самом деле – сноб, который думает, что он умнее публики. Существует проблема: за последние 20 лет воспитали новую публику. И хотя я не знаю ее, но я знаю точно: если ей дать ей самые «раз-устрицы» – не будет она от них плевать. Вопрос в одном – делаешь ты это профессионально или нет. Если ты сам блуждаешь, сам не понимаешь, то за твоим блужданием будет колебаться и публика. Мы у Анатолия Васильева выросли на «Диалогах» Платона – а это сложная игра, в которой если ты сам потерял нить, то падает вся сцена и зритель ничего не понимает. А если понимаешь – то понятны и Дидро, и Платон, и все вертикальные мифологические тексты.

Но нельзя же отгораживаться от всего, что происходит вокруг. Васильев публично выступал и говорил, что взял пьесу Славкина еще и потому, что хотел через нее понять антропологию современного человека. Сегодня люди другие, чем у Платона, нет?

Я действительно плохо знаю современную драму. Правда, пытался ее читать. Когда-то покойный Кирилл Юрьевич Лавров сказал: «Поставь современную пьесу». Я ответил – если вы знаете, какую, я скажу да. Он помолчал и не ответил ничего. Но! Одна вещь, которую я видел, меня потрясла. «Кухня» Максима Курочкина с Олегом Меньшиковым. Там абсолютно круто была построена мифологическая история. Я когда шел, думал: как-то это все за уши притянуто, нибелунги (мои любимые, про которых я все знаю!) на современной кухне. Я не мог представить, что современный парень, Курочкин, может это написать. И когда я почитал все хамство, что было написано после спектакля, то написал разбор разборов. А большей частью
современная драма – это реплики по очереди, плазма в той или иной эмоциональной напряженности. Правда, я не слежу хорошо, чтоб говорить. Но я себе сказал – пожалуй, мне хватит того, что написано до 19 века, нашего Серебряного и советской литературы вроде Трифонова и Абрамова, аристократов духа. Мне там так хорошо, что жизни не хватит, чтоб с этим разобраться. Я не хочу быть современным. Мало того – я не слышу современность, как речь, как культуру, она меня пугает. Мне кажется, есть острова культуры, но как связей не существует. Такой у меня эсхатологический взгляд.

Понятно про высоту старых текстов. А вот про технологию их произнесения интересно – можно ли ее описать?

Это очень просто. Чаще всего всякая игра внутри театра совершенно случайна. Нет целенаправленного обучения. И только Анатолий Васильев предложил целенаправленное обучение. Он сказал: разделите для начала литературу и увидите, что психологическая литература лежит внутри ситуации, ситуация предполагает поведение, значит, она чувственная, душевная. Игровая же структура – структура диалогов, где внутри вертикали мифов живут и действуют темы. И для них нужно действенное слово: оно само движется и двигает действие. Это не значит, что это действие не эмоционально: у Васильева это – эмоциональный компьютер. Додин научил меня, что сердце должно сочиться кровью. А Васильев научил, что кровью должны сочиться мозги.

Достоевский – философ, в «юбках и штанах», в сентиментальности этой он умирает, как не живет и поэтическая драма. И это тоже эмоционально – мысль тоже живет в эмоциях. Какое отношение опыт маленькой девочки имеет к Шекспиру? Какое отношение наше невежественное время имеет к этому? Никакого, а потому и эмоций нет на эту тему. Для меня миф – более живое, мне ближе Эрос Платона, а не либидо Фрейда, который натворил столько беды в литературе и театре.

И ты в любом спектакле так делаешь?

Конечно.

А если вокруг играют по-другому?

Одна игра от другой не отличается. Ты просто сразу видишь, живет текст в этой игре или нет. Мы говорим: Чехов – психологический автор, но у него все вертикально, там тоже практически не люди, а категории. Елена Андреевна – это красота, и живет она абсолютно как категория. Поэтому Астров и говорит – я не люблю людей, я могу любить только красоту. Это образ самой идеи. Меня не интересует частное, меня интересует только трагедия самого художника, одинаковая у поэта, музыканта и во все времена. Я не виноват в том, что тетя Клава из 6-го ряда не интересуется этим. Я живу тем, чем я живу.

Но вы все существуете потому, что «тети Клавы» пришли в зал.

Когда поймаешь меня на том, что я сделал то, что никому не интересно, я приму эту претензию. Я уверен, что это все снобизм. Мой лозунг: «самые раз-устрицы самому простому человеку!»

Расскажи об опыте работы над сериалом «Екатерина Великая», который сейчас как раз идет на телевидении и где ты играешь Шувалова.

Я по предложению режиссера поучаствовал в написании сценария. две трети текста – мои. И я писал политическую драму: меня интересует власть, а не то, что Екатерина спит с Орловым. Власть у Екатерина – э то сюжет ее жизни, а все остальное, связанное с личными привязанностями – фабула. И бывает ли, чтобы самое прекрасное начинание не закончилось кровью. Я все время не мог избавиться от слов Пушкина, который говорил, что она развратила этот век и когда-нибудь ей все припомнят, не скроется за перепиской с Вольтером и Дидро. Меня интересует больше такая территория, но артисты любят играть про юбки и штаны. Но интересно ведь другое – то, что чужая женщина пришла в державу, полюбила ее, приняла православие, стала великой.

Share this: