As decreed by the President of the Russian Federation, non-working days are extended through May 31. This means there will be no performances, the theatre's box office will be closed.

Please take care of yourself, stay at home, and join our online broadcasts!

Интервью художественного руководителя Электротеатра Станиславский для журнала ELLE

28 June 2019

Борис Юхананов: «Во всем мире накапливается энергия катаклизма»

Борис Юхананов в 1980-е был одним из лидеров театрального андеграунда, а сегодня возглавляет Электротеатр Станиславский — место силы для эстетов и ценителей современного искусства. Радикальное преображение театра в 2013 году — его заслуга. Как и то, что пространство стало своеобразной творческой лабораторией, где совершаются культурные открытия и эксперименты. Отдельно стоит поблагодарить Юхананова за возможность увидеть в Москве работы титанов современного театра, таких, например, как Ромео Кастеллуччи. При всей нагрузке, которую предполагает должность худрука, Юхананов продолжает активно ставить спектакли и сам — да какие! Циклы постановок «Синяя птица», «Стойкий принцип», «Сверлийцы», «Золотой осел» и «Орфические игры» уже вошли в историю отечественного театра.

Сегодня он занят подготовкой к новому сезону — режиссер планирует сразу две большие премьеры: оперу-операцию «Октавия. Трепанация» и «Пиноккио». Лето, как известно, — время непродолжительного затишья в жизни театра; мы воспользовались этой паузой, чтобы обстоятельно поговорить с Борисом Юханановым о планах и перспективах.

Борис Юхананов: «Во всем мире накапливается энергия катаклизма» (фото 1)

ELLЕ: Сперва мне хотелось бы поговорить о времени. Вы всегда тесно общались с молодежью — и в 80-е, когда начинали творческую карьеру, и сейчас, когда стали мастером. По вашим наблюдениям, как изменились молодые люди? Что изменилось в актерах?

Борис Юхананов: Главное, что можно сказать про молодежь 80-х годов — если уж мы пользуемся этим странным термином, «молодежь», — так это то, что она была очень сильно дифференцированной. Одни находились под властью советского гипноза — со всеми вытекавшими последствиями, — а другие, наоборот, уже вышли из этого состояния и находились в каком-то совсем ином режиме становления своей жизни, своей судьбы.

У них было разное представление о будущем. У одних оно связывалось со школой, институтом, работой, с понятными вещами, а у других было во многом неопределенным. Сейчас этой дифференциации практически нет. Для всех будущее одинаково неопределенно, находится в каком-то тумане. И вот это отсутствие представления о будущем объединяет молодых людей, оно их определяет. Сегодня человек не рассматривает свою жизнь в системе иллюзий. Он живет в реальности. У него четче и ответственнее представление о самом себе, о необходимости борьбы за себя. Люди живут совсем в другой системе коммуникаций. Они живут вместе с интернетом. У них другие отношения с успехом, с социальным продвижением, с коммуникациями. Всего этого, конечно, в 80-е не было.

А если говорить сущностно об актерах, которые выходят играть, и с них отшелушивается время с его прошлым и будущим, и они оказываются лицом к лицу с собой настоящим — здесь изменения еще более радикальные. Люди, родившиеся после 1990 года, другие. В каком-то смысле они уже не раздвоены. Нечему было их рассечь напополам и столкнуть эти половинки друг с другом. У них принципиально иной опыт — опыт цельного сознания, скажем так.

Борис Юхананов: «Во всем мире накапливается энергия катаклизма» (фото 3)
ФОТОГРАФ: АНДРЕЙ БЕЗУКЛАДНИКОВ

А вам не кажется, что возможность комфорта и некая буржуазность общества сделала людей неготовыми к радикальным жестам?

Нет, не кажется. Даже наоборот. Никакого комфорта я в молодежи не нахожу. Я нахожу стойкую готовность выживать. И в основном те люди, которых я перед собой вижу, рассчитывают только на себя. Они не полагаются на родителей, на систему, на что-то еще. Они не верят, что система им поможет. Они учатся пользоваться обстоятельствами, но при этом более устойчивы к ветрам времени, которые постоянно дуют в нашем Отечестве. И, конечно, они живут в открытом мире, многие из них знают языки, знакомы с культурой других стран. И в этом смысле они уже не являются людьми «совка», они — люди открытого мира. В них, в отличие от нас, быстрее и как-то точнее проявляется этическое представление о жизни. Парадокс заключается в том, что нынешняя молодежь лишена того цинизма, который появился в людях в 80-е — как следствие раздвоенности души.

Вы как-то сказали, что «всегда находитесь в ответственной гражданской позиции». А какую миссию в этом смысле выполняет Электротеатр? Вы согласны с мнением, что он является лидером экспериментального театра, или это ненужные ярлыки?

Скорее, это лишние ярлыки. Я не люблю маркетинговые игры такого рода: «Этот лидер, а тот — отстает». Я не люблю иерархическую структуру, которая, возможно, необходима в социуме, но она очень опасна в искусстве. Как сказал, по-моему, Блок, что мы не тенора, мы не должны соревноваться друг с другом. Я за уникальность и отдельность — при открытых профессиональных и человеческих связях, конечно.

Борис Юхананов: «Во всем мире накапливается энергия катаклизма» (фото 5)
ФОТОГРАФ: АНДРЕЙ БЕЗУКЛАДНИКОВ

И все-таки, если мы говорим о миссии Электротеатра, вы как-то ее для себя формулировали, когда только пришли сюда?

Я думаю, нельзя обобщать через миссию группу разных людей, пусть даже они и находятся под крышей одного театра. Миссия — это что-то глубоко индивидуальное для каждого. Миссия — это не приказ, это узор судьбы. И этот узор все время меняется. В нем возникают разные сопряжения и цвета. Вот за этим узором я слежу с удивлением и радостью — а иногда и с печалью, если вдруг он для меня остается не до конца проясненным. Ну, а насколько мы определились по отношению ко всему остальному театральному ландшафту, я, честно сказать, не знаю. Мне просто интересно развиваться, находя что-то новое как внутри нашей чудесной команды, так и снаружи. Мы ведь всегда открыты к диалогу и коммуникации, мы всегда взаимодействуем с миром.

Чем вы руководствуетесь при формировании репертуара театра? Ведь у вас есть очень разные спектакли. Есть радикальные постановки — среди них и ваши собственные, — а есть, например, «Служанки бульвара Сансет» Владимира Коренева: спектакль во многом очень классический…

А мне как раз кажется, что у Владимира Борисовича получился очень радикальный спектакль.

Радикальный?

Да, конечно, потому что там такое интересное сочетание его мудрости и опыта, с одной стороны, и невероятной работы ансамбля, труппы, неожиданных сценографических решений, что постановка получилась радикальнее самых радикальных спектаклей.

Если же говорить о репертуаре в целом, то я могу сравнить себя с садовником. Как хороший садовник, я должен слышать каждое деревце, каждый цветок в саду. Посадив дерево, ты точно знаешь, что это будет яблоня, или рябина, или вишня, и соответственно с этим ты и работаешь. А иногда вдруг залетевшее семя само дает всход. Ты ведь не будешь его вырубать, правильно? Надо посмотреть, что из него вырастет, а потом найти какое-то сопряжение этому неожиданному ростку.

Борис Юхананов: «Во всем мире накапливается энергия катаклизма» (фото 8)
РЕПЕТИЦИЯ «ПИНОККИО». ФОТОГРАФ: ОЛИМПИЯ ОРЛОВА

Давайте тогда поговорим о ваших творческих методах. Мне кажется, вы очень интересно работаете с произведениями, выращивая на их поле новые смыслы — порой вообще никак не связанные, возможно, с задумкой автора. Расскажите, когда вы читаете текст, как вы понимаете, что он может стать предметом постановки? Как вы дальше с ним работаете?

Это интересный и сложный вопрос. Конечно, в первую очередь я интуитивно чувствую близость самого текста, потенциал, спрятанный в глубине его связей. И я понимаю, что мне предстоит совершить акт перевода этого текста в другой вид искусства — в игру. Я не могу оставить текст просто текстом. Тогда бы это была литература, подчас замечательная, но ее достаточно просто читать. Не надо спешить навязывать тексту свои приоритеты и представления. Только потом, в труде, который как раз связан с переводом текста в живой спектакль, происходят самые разные приключения.

Можете вспомнить материал, который у вас вызвал наибольшие трудности при работе над ним?

Самым большим и сложным текстом был текст Леши Шипенко «Наблюдатель» о рок-музыке, который он написал в 1987 году. Сложность была в том, что этот текст был написан и соткан как бы из самой нашей жизни, из современной тогда музыки. С ним нужно было очень много и плотно работать, чтобы текст сумел принять в себя всю глубину тех жизненных условий, в которых мы находились. Таким образом, из пьесы он превратился в роман о рок-музыке и об андеграунде. Этот текст мы, кажется, переписывали раз десять. Задачу облегчало отчасти то, что сам автор был участником этого проекта, и он даже там играл.

Я знаю, что этой осенью у вас выходит сразу несколько больших проектов — «Октавия. Трепанация» и «Пиноккио». Можете рассказать, почему зритель должен увидеть эти постановки?

Знаете, я думаю, что зритель театру ничего не должен. Впрочем, как и театр — зрителю.

И все же мне бы хотелось что-то услышать про «Октавию» и «Пиноккио».

«Октавия» — это большая форма, это опера. Проект длится давно. Он начался еще в конце 80-х годов, когда в ЖЭКе с «Дикими зверями андеграунда» я впервые обратился к этой теме. А что же это за тема? Она у меня связана с тем, что как-то раз в одной домашней библиотеке я одновременно открыл два текста. Один текст — это пьеса, возможно, Сенеки, а может быть, лже-Сенеки — «Октавия». А второй текст — это текст Троцкого о Ленине.

Когда я открыл их вместе, в 1989 году, не имея никакой конкретной цели, я вдруг почувствовал, что они как будто притянулись друг к другу. Для меня открылся некий путь, в котором можно выразить что-то, что только еще накапливалось в нашем отечестве. И этот путь, как образ, был залит кровью. В тексте Сенеки Нерон сжигает Рим и убивает свою мать. Это был такой глобальный катаклизм, разрушающий империю до основания. И почему-то меня текст Сенеки подтолкнул к ощущению предстоящей нашей стране крови в 90-е годы. И это футурологическое ощущение, очень близко подошедшее к сердцу, стало требовать спектакля.

Текст Троцкого имел схожую интонацию. Он рассказывал, по сути, об императоре — то есть о тиране и диктаторе. Троцкий рассказывал о нем с таким вдохновением и блеском, что меня это поразило. Тогда в какой-то момент я вдруг увидел единство истории, творящей себя в самые разные эпохи в самых разных странах. В то время, в 1989-м, мы нигде, кроме ЖЭКа, не смогли поставить этот спектакль. Это было по-своему потрясающе — мы делали постановку прямо под портретами членов Политбюро.

Сегодня, когда прошло время, прошли 90-е годы и «нулевые», я вдруг опять ощутил призыв, который услышал тогда, в конце 1980-х. Я опять ощутил, что в самом нашем отечестве, да и во всем мире, снова накапливается эта энергия катаклизма, только она уже звучит как тема столкновения с тиранией как таковой, тиранией сознания, тиранией поэтики, тиранией социальной — со всеми образами тирании.

И тогда мы вместе с Дмитрием Курляндским обратились к этой новой-старой теме, переосмыслив андеграундное действие в 90 минутную оперу большого стиля.

Борис Юхананов: «Во всем мире накапливается энергия катаклизма» (фото 11)

ФОТООЛИМПИЯ ОРЛОВА

Дмитрий Курляндский в интервью об «Октавии» сказал, что ее целью отчасти является «удаление опухоли тирании из мозга тиранов».

Да-да, абсолютно верно, поэтому мы и назвали спектакль, который одновременно является еще и инсталляцией, «Оперой-операцией». Но я не буду раскрывать секрет, как это происходит конкретно, вы сами все увидите.

Эта фраза Курляндского заставила меня задуматься над банальным, пожалуй, вопросом: может ли искусство влиять на действительность?

В фантастических романах, например, есть любопытная и достаточно популярная теперь мысль — что даже если вы раздавите бабочку в прошлом, то можете одним этим фактом изменить весь ход истории. Так вот: искусство — это тысячи таких бабочек.

А что стало с темой «Пиноккио»?

«Пиноккио» — это совсем иной проект. Текст Андрея Вишневского тесно связан с моей художественной историей. Мы очень близки с ним, мы вместе учились. И он во многом вобрал в себя свойства того, что я сейчас называю «новой процессуальностью». Его текст я ощущаю не только как произведение, принадлежащее какому-то отдаленному от меня драматургу, но и как свой собственный мир. Это позволило нам на протяжении определенного периода работы развивать ту мифологию, которая спрятана в этом тексте. Мы называем это «Пиномифология».

«Пиномифологией»?

Да. Сам «Пиноккио» связан, скорее, с теми мутациями, которые переживает сегодня время. Время, в котором человеческое в человеке постепенно исчезает, стирается.

А над этим текстом вам было трудно работать?

Текст претворил в новую мифологическую ткань сам Андрей Вишневский, он уже подготовил пьесу к постановке. Так что вопрос теперь остался лишь в том, какую подходящую форму найти этому тексту. И вот этим поиском мы именно сейчас и занимаемся.

Share this: