As decreed by the President of the Russian Federation, non-working days are extended through May 31. This means there will be no performances, the theatre's box office will be closed.

Please take care of yourself, stay at home, and join our online broadcasts!

Владимир Коренев: «Слишком грустный опыт у меня от общения с кинематографом»

1 July 2015

Текст: Александр Мельман для МК

«Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я тебя успела позабыть…» Хит сезона-61, «Человек-амфибия». И красавчик Ихтиандр, он же Владимир Коренев. Ему тогда был всего 21 год. Теперь 75. Что же произошло с артистом за эти полвека, как он жил, чем дышал, на что надеялся? Какой путь проделал «морской дьявол» от всеобщего девичьего обожания до такой вот зрелости и мастерства? Именно об этом наш разговор с юбиляром.

«Наивный до глупости молодой человек»

— Владимир Борисович, в театр вас пригласил Яншин, и было это аж в 1961 году?

— Да, именно так. Я окончил ГИТИС, а в театре уже работала моя жена. Но мы еще тогда женаты не были. Когда Яншин узнал, что у нее есть человек, который ей нравится, спросил: кто он? Она сказала, и он решил меня посмотреть. Пошел на спектакль в учебный театр и после этого пригласил меня в театр.

— Подошел и лично пригласил?

— Да-да, конечно.

— Вот вы окончили ГИТИС. Кроме театра Станиславского у вас были еще какие-то предложения, вы выбирали?

— Нет, мне даже выбирать не пришлось, потому что я хотел вместе с женой работать.

— Вспомните тогда тот театр при Яншине…

— Это был замечательный театр, лучший театр в Москве. По составу труппы, по репертуару. Как-то недавно я слушал одно из последних интервью Петра Фоменко. Он рассказывал о своих первых впечатлениях о Москве. И самые сильные чувства вызвал у него именно театр Станиславского. Он был на спектакле «Грибоедов», на «Днях Турбиных», и это стало для него чем-то незабываемым. А Петру Наумовичу стоит доверять. Там еще были живы ученики Станиславского, та часть, из которой составилась труппа поначалу. Потом к ним присоединились другие актеры. Они выучены были прекрасно, школа была, я почти всех их застал.

— Но и в том же 61-м у вас был и «Человек-амфибия».

— Премьера была, когда я уже работал в театре. То есть меня как бы оформили, но еще в репертуаре не занимали. Я снимался, когда еще учился в институте, студентом был. И когда театр уезжал на летние гастроли.

— Значит, такой дебют у вас получился суперъяркий!

— Ну, судя по тому, сколько я получал писем и количеству поклонниц, наверное, да.

— А как вас пригласили-то на эту роль? Был кастинг?

— Мы несколько раз играли в учебном театре дипломный спектакль, и там была ассистент режиссера из этой картины. Она просто смотрела актеров. Увидела меня в спектакле, где я играл, это была комедия Гольдсмита «Ночь ошибок». Я там играл героя, такой типичный персонаж английских анекдотов, знаете? Наивный до глупости молодой человек. А наивность и глупость очень похожи, только наивность очень симпатична, а глупость не очень. Она подумала, что если я могу играть такого человека, то, может быть, смогу и сыграть чистого, наивного, искреннего Ихтиандра. Пригласили на пробы и в первый же день меня утвердили.

— И какая реакция была в театре, глядя на столь громадную славу совсем еще молодого человека? Все-таки для театральных кино — это нечто побочное, более низкое искусство.

— Да, в то время это был отрицательный фактор какой-то. Раньше вообще режиссеры очень стеснялись чужой популярности, не использовали ее в своих целях. Это теперь стаскивают в театр известных актеров, чтобы за их счет раскрутиться. Раньше это считалось зазорным. Но должен сказать, что Яншин, сам будучи чрезвычайно популярным артистом и снимаясь в кино, так не думал. Во всяком случае, у него не было никакой ревности. Он ко мне очень хорошо относился и вообще был очень добрым человеком, любил артистов своих, просто обожал. И собрал такую труппу роскошную… Это же он пригласил в театр и Леонова, и Урбанского. И вообще вся труппа была звездная. Там и Весник был, Лиля Гриценко замечательная. А потом пришла роскошная молодежь, пришла моя жена. Пришла Майя Менглет, Лиза Никищихина, Ольга Бган… Это был блестящий состав, действительно лучший в Москве.

— Но вам-то всего 21 год был. Вы почувствовали, как артисты сразу вас сильно «полюбили»?

— Да, поначалу. Была некая ревность. Но постепенно это проходит, успокаивается. Начинаешь с ними дружить, вместе работать…

— «Человек-амфибия» — знаковая для вас картина, но, может быть, уже дико надоевшая…

— И очень даже!

— И все-таки так сразу я от вас не отстану. Этот фильм снят очень современно и отлично отражает время, наши шестидесятые в СССР. Вот поэтому и кино культовым получилось.

— Ну, во-первых, фильм снят по замечательному роману. Я считаю, это лучший фантастический роман не только у Беляева, а из тех, что я читал. Он же очень добрый, рассказывает о том, как наивное существо, выросшее в естественной природе, попадает в человеческую среду, цивилизацию. И это существо обречено.

— Да, это философская тема.

— И потом он снят замечательно, там роскошный оператор Эдуард Розовский, один из лучших операторов в стране. Он снял 85 полнометражных фильмов, «Белое солнце пустыни» снимал. Там был композитор Андрей Петров! Там снимался Симонов, великий русский актер, Миша Козаков, который был в зените своей популярности, Настя Вертинская, вообще актриса очаровательная…

— Ну и вы красавчик, извините.

— Да, тоже был ничего.

— И при живой-то жене, без понятия «секс-символ» девушки все равно не давали покоя?

— Я не могу сказать, что это мне не нравилось.

— Но как женатый человек должны были-таки себя ограничивать?

— По мере возможности я старался все делать так, как надо.

— И жена вас понимала в этом?

— Ну, она умная у меня жена. Понимаете, совместная жизнь — это все-таки определенный компромисс.

«Заканчивай играть героев-любовников

— Так бывает, и вы это знаете по жизни своих многочисленных коллег: очень яркий дебют, а потом вдруг телефон замолкает, потому что в артисте видят только один типаж и ничего другого. Тогда происходит трагедия.

— А знаете, просто оказались умные друзья и знакомые. Так получилось, что в следующем фильме я снимался у Ивана Пырьева. Мы с ним познакомились, потому что он был женат на моей однокурснице Лионеле. И ко мне он очень хорошо относился. Пырьев мне сказал: «Заканчивай играть героев-любовников, теперь только характерные роли, возрастные». Я с ним был абсолютно согласен, понимал: только попади в это прокрустово ложе одного амплуа — и потом никогда не выберешься. Ну, хорошо, пока ты еще молодой, но наступает время, заканчивается молодость и надо уже становиться мастером, надо научиться работать. Поэтому с тех пор я больше ни одной такой роли не играл. Сознательно, ни в театре, ни в кино.

— Но создается впечатление, что после такого классного начала с кинематографом отношения у вас не сложились, были многолетние простои. Вы так избирательно относились к сценариям?

— Прежде всего пытался искать приличных режиссеров и достойный материал. А то, что мне нравилось, очень редко попадалось. И я для себя понял: если ты работаешь в театре, стоит ли распыляться. Костлявая рука голода не толкала меня на кинематографическую панель. Я как-то мог жить в театре, зарабатывал нормально. У меня не было такой необходимости в чем попало сниматься.

— А как же актерские амбиции, погоня за славой? Это же как наркотик! Театр все же ограниченное пространство и такой звездности не дает.

— Просто у меня нет этого честолюбия, вот этого места, где оно есть, — оно у меня выстрижено. Или это честолюбие такого размера, что его не накормить в кино ерундой, понимаете. Там должен быть определенный масштаб. Потом слава — это женщина, у нее женский характер. Если ты за ней начинаешь ухаживать, она перестает на тебя обращать внимание. А когда ты на нее не обращаешь внимания, она начинает смотреть на тебя, думает: что с ним, он с ума сошел, что ли? И идет за тобой. Вообще надо выстраивать собственную стратегию твоей жизни в театре и в кино. И эта стратегия на годы, не на один-два сезона. Как-то был случай у меня. Я, молодой актер, мы приехали на гастроли в Куйбышев. Ко мне приходит антрепренер, говорит: «Владимир Борисович, мы устраиваем большой гала-концерт. На берегу Волги будет стоять баржа, как сцена, придут тысячи зрителей…» И что-то меня удержало от этого, я отказался. Но сам купил билет и пошел посмотреть. И вот стояла баржа, выходили актеры… Объявляли: выступает народная артистка такая-то, заслуженный такой-то… Тех, кто выходил первым, публика встречала аплодисментами, все кричали ура, браво… На шестом они уже перестали хлопать, на десятом стали курить, между собой разговаривать. А после того, как выступила замечательная Нонна Мордюкова, стояла полная тишина. Есть русская поговорка: певчие птицы стаями не летают. В стаи сбиваются только вороны. Тут надо уважать себя, знать себе цену и не лезть в эти тусовки. Вообще, я в тусовки никогда не хожу. У меня подозрение: если люди ходят в тусовки, значит, у них слишком много свободного времени, им некогда заниматься делом.

— Но в последние пятнадцать лет у вас ролей в кино становится все больше и больше. Вы перестали быть таким разборчивым? Или костлявая рука голода… Вам так нужны деньги?

— Вот все, что вы сказали, то и произошло. Во-первых, надо кормить семью. Я ни в кого из своих товарищей не брошу камень. Я вам расскажу замечательную историю, которая мне очень нравится. Был один румынский скрипач Жорже Энеску, такой румынский Паганини. И вот как-то к этому гениальному скрипачу приходит молодой бездарный скрипач и говорит: «Господин Энеску, я в очень тяжелом материальном положении, у меня нет денег. Завтра у меня будет концерт, на который никто не придет. Я вас прошу: проаккомпанируйте мне на рояле». Тот говорит: «Но я хороший скрипач, а пианист я плохой». «Это неважно, достаточно вашего присутствия, чтобы у меня на концерте был полный сбор». Энеску был добрый человек: «Хорошо, приду». Пришел, сел за рояль, этот вышел со скрипочкой. И вдруг Энеску вспомнил, что он забыл попросить кого-то ноты ему переворачивать. Видит, сзади сидит выдающийся пианист, его товарищ. Он его подозвал: «Слушай, ты ноты мне не будешь переворачивать?» «Ну, для вас, маэстро, все что хотите!» Закончился концерт. На следующий день вышли газеты, в которых было написано, что господа, которые присутствовали на вчерашнем концерте, должны были вынести оттуда странное впечатление: за роялем сидел тот, кто великолепно мог бы играть на скрипке, ноты переворачивал тот, кто прекрасно мог бы играть на рояле, а на скрипке играл тот, кто великолепно мог переворачивать ноты. Так вот: приходит ко мне режиссер с чудовищным сценарием. Он знает, что он с ним завалится, говорит: «Владимир Борисович, не сыграете вы у нас такую роль?» Ну, когда совсем дрянь, я отказываюсь. Если вы посмотрите фильмы, в которых я снимался, или сериалы, они все были достаточно приличные.

— Ну, относительно…

— Относительно да. Но так, более или менее. А потом надо кормить семью. Это такая профессия. Я видел многих звезд — американских, французских, которые снимались в такой дряни. Ну, а как жить? Если бы в нашей стране отношение к художнику стало таким, чтобы они не должны были участвовать в этих делах, зарабатывали бы нормально своим искусством в театре, никто бы туда не пошел.

— И когда вы сейчас выступаете где-нибудь в провинции, вас по-прежнему объявляют: а сейчас на сцену выйдет Ихтиандр из «Человека-амфибии»?

— Нет, так никто не говорит давно. Все же я на протяжении последних тридцати лет ведущий актер театра Станиславского, играю центральные роли. К тому же я профессор, руководитель факультета театрального, я занимаюсь серьезным делом, воспитываю учеников. Так говорить могут только люди, крайне несведущие, которые не ходят по театрам.

— Но большинство людей в провинции не видели театр Станиславского и знают вас только по кино…

— Это не так страшно, я знаю актеров, которые снялись в 100 фильмах, а ты с трудом вспоминаешь, где. Хорошо, если есть один или два фильма, где ты играешь так, что люди запомнили тебя на много лет. Знаете, кинематограф не является для меня критерием актерской работы. К сожалению, слишком грустный опыт у меня от общения с кинематографом. Да, есть там несколько человек, режиссеров серьезного уровня, которые делают серьезное кино, остальные просто кормят этот телевизионный ящик.

«Я — мафиозо в театре? Это абсолютная неправда!»

— Тогда давайте про театр. Вы знаете, что про вас говорят в Москве, какие слухи ходят о вашем положении в театре Станиславского? Говорят, что вы главный мафиози в этом театре, что вы спрут, что вы можете снять любого главного режиссера, который вам не понравится, и вся труппа будет слушаться именно вас. Что вы назначаете сами себе роли. Вы готовы это подтвердить или опровергнуть?

— (Смеется.) Ну, пусть так думают. Это же хорошо! Значит, уважают, значит, боятся. Вот объясните мне, как бы я мог влиять на ситуацию, если бы я ничего не делал в театре, не играл, если бы ничего не умел?! Это же невозможно! Ну, конечно, это неправда. Я никогда, кроме одного раза, не принимал участия ни в какой общественной акции. Я поддержал театр, когда увольняли одного режиссера, с моей точки зрения, совершенно случайную фигуру.

— Вы имеете в виду Александра Галибина?

— Да, именно его. Я считаю, что это кадровая ошибка Комитета по культуре. Они ее и исправили в конечном счете. Но когда весь театр, 90%, подписывает это письмо в правительство, чтобы его убрали, все: актеры, рабочие сцены, гримеры, костюмеры, бухгалтерия — это же не просто так, понимаете. А что нам делать, если во главе театра стоит человек, который не может этим заниматься. Сидеть и ждать, молчать?

— Но такие же истории были и в других театрах.

— Конечно! Это нормально. Почему, скажем, не уважать художественное мнение целого коллектива?!

— И на вашем счету других таких режиссерских жертв больше нет?

— Нет, конечно. Я думаю, он и распространяет эти слухи.

— Наверное, Галибин хотел как лучше, хотел обновить театр, репертуар?..

— Я-то при этом деле присутствовал, это же все не так. А говорить можно все что угодно. Есть практика: спектакли, которые выходят, пустые зрительные залы. Вот вы сказали, что я такой мафиози в театре. Это абсолютная неправда. Ну, позвоните людям, которые меня знают. Они скажут. Режиссерам, с которыми я работал, они живы. Позвоните Беляковичу, спросите: какой человек Коренев, какой он артист? Спиваку в Петербург в молодежный театр, спросите. Позвоните Ахрамковой, она жива, спросите: он человек порядочный или нет? Володе Мирзоеву позвоните.

— Вы меня убедили. Слушайте, теперь-то вас назвали «Электро-театром».

— Да, но это, наверное, от греческой Электры. Потому что связывают с тем, с чего вообще начинался театр.

— Так в 20-е годы был электрический театр, помните?

— На этом месте и был, поэтому его и назвали так.

— Тем не менее у вас нет такой белой, а может, и черной зависти по отношению к театрам, о которых говорят гораздо больше? К Гоголь-центру, например.

— Я никогда не бегал за чужой популярностью, я хотел всегда, чтобы она пришла в мой театр, театр Станиславского. И многое очень для этого делал. У нас были разные периоды, а новая жизнь только начинается, Борис Юхананов всего лишь год назад пришел. Он сделал очень многое, с моей точки зрения, для того чтобы поднять театр. Изменил его облик, сделал реконструкцию. Это сейчас один из самых современных по своим техническим возможностям театр в Москве и вообще, наверное, в России. Он убрал из театра кабак, который был внизу на первом этаже, а это никому не удавалось.

— Ну, а что у нас с семейственностью, Владимир Борисович? С вашей семейственностью в театре что происходит?

— А с какой семейственностью? Жена? Она раньше меня пришла в театр. Дочка? Дочка моя — замечательная артистка. Кстати, ее пригласили без моей протекции. Она очень много играла и играет сейчас.

— Да, три больших артиста в одной семье — это же тоже своего рода театр?

— Мне кажется, это замечательно. Когда говорят об актерских династиях… Есть хорошие династии — сталеваров, шахтеров… А есть сомнительные, такие, например, как династии директоров мясных магазинов.

— Есть хуже: папа министр, а сынок уже банк возглавляет.

— А в Америке уже есть династия президентов. И к таким сомнительным династиям относят актеров. Вот я с этим совершенно не согласен, потому что дети актерские точно знают, почем этот наш хлеб. Удивительно трогательно и уважительно относятся к профессии. Таких примеров большинство… Я уж не говорю о Косте Райкине, Саше Захаровой…

— Вот вы упомянули двух Евгениев — Леонова и Урбанского, — с которыми вы играли. Вспомните о них, пожалуйста.

— Конечно, иметь двух таких выдающихся актеров — это счастье для театра. А они были такие обаятельные люди. Разные совершенно, непохожие. Такие милые. Но когда дело касалось творчества — очень принципиальные, и возникали конфликты. А дружить они умели. В силу разницы возраста мы не были друзьями, но у нас были очень хорошие отношения, уважительные.

— У вас идет спектакль «Синяя птица», три дня подряд с продолжением! Это что-то особенное, эксперимент, вы там играете со своей супругой. А сама пьеса написана про вашу жизнь?

— Мне предложил Борис Юрьевич (Юхананов, главный режиссер. — А.М.) эту работу. Я спросил: «А как я в 75 лет буду играть мальчика семилетнего, а жена — девочку?» Он говорит: «А когда вы приходите в детский театр на „Синюю птицу“, все равно же знаете, что мальчика играет взрослая женщина, актриса, только маленького роста, которая называется травести по амплуа. И дети это знают. Это условность, с которой все согласились». Главное — показать интерес ребенка к миру. Вот эти два маленьких человека — Тильтиль и Митиль — пускаются в путешествие за счастьем, сказал мне Борис. Но ведь такое же путешествие совершили и мы с женой по жизни. Если начать вспоминать с детства, то наши пути в поисках счастья пересекаются с путями этих детей, которых мы играем. Жена рассказывает, как их во время войны угоняли в Германию, как погибла ее мать… Я рассказываю о войне, что мы пережили… О театре рассказываю, о том же Урбанском, о Леонове, о своих товарищах, о Яншине. Рассказываю о том, что такое искусство и как оно нуждается в постоянном напоминании о нем, потому что иначе начинается забвение и общество дичает без него. Вот об этом спектакль.

ссылка на материал

Share this: