As decreed by the President of the Russian Federation, non-working days are extended through May 31. This means there will be no performances, the theatre's box office will be closed.

Please take care of yourself, stay at home, and join our online broadcasts!

Алексей Тегин: «Метафизической свободы в России намного больше, чем на Западе»

9 July 2015

Создатель Phurpa о магии Бон, сотрудничестве с Sunn O))) и Ромео Кастеллуччи и о том, что такое свобода

Текст: Ира Лупу для Colta.ru

Алексея Тегина называют «легендой» и «ветераном» московского андеграунда, и этих регалий он вполне заслуживает. Он начал свои художественные эксперименты еще в 1980-х, один из первых в стране исследовал индастриал и близкие ему жанры, в заброшенном помещении в Фалеевском переулке вместе с Владимиром Епифанцевым основал «Фабрику кардинального искусства» и, наконец, собрал группу-хор Phurpa, исполняющую тибетские ритуалы традиции бон. Тегин беспокоит умы всех, кто этого пожелает, и по сегодняшний день — впрочем, уже не только в России и не только в подполье: последнее время Phurpa активно гастролирует по именитым музыкальным и театральным фестивалям мира.

Этим летом в Москве пройдут два мероприятия с участием Алексея Тегина и Phurpa. 18, 19 и 20 июля в Электротеатре «Станиславский» Phurpa озвучит российскую премьеру постановки итальянского режиссера Ромео Кастеллуччи «Человеческое использование человеческих существ», а 11 августа в клубе Arti Hall (бывший PIPL!) выступит вместе с Sunn O))), знаменитыми американскими дроун-металлистами и евангелистами громкого, медленного, густого звука. События объединяет схожая миссия: «вспарывание» сознания лезвием художественной эстетики, экспериментальной, бескомпромиссной и несколько «темной».

— Выступления Phurpa всегда проходят по похожей схеме. Общая подача, костюмы, декорации остаются одними и теми же. Разница в основном только в количестве участников и в ритуалах. Будут ли какие-то особенности у вашего выступления вместе с Sunn O)))?

— Мы ничего не планируем. То, какие ритуалы мы будем исполнять, всегда зависит от намерения, контекста, места, каких-то внутренних настроений. Мы никогда не договариваемся, что именно будем петь. Буквально видим зал, публику, ощущаем «погоду» — и тогда все происходит само собой.

У каждого ритуала есть своя схема. Одни ритуалы требуют инструментальных композиций, другие — только пения. Пение в нашем случае может продолжаться долго или не очень — в зависимости от результата, которого мы собираемся достигнуть. Бывает, результат достигается быстро; но бывает и наоборот, и в таком случае я зачастую полностью игнорирую комфорт слушателей. Например, у нас есть 5-часовой ритуал, посвященный божеству (в тибетской терминологии — йидаму) Пхурпе, в честь которого и названа группа. В одной из его частей я во время пения должен дойти до глубоко невменяемого состояния, чтобы почувствовать себя этим гигантом. Если это происходит не сразу, публике приходится сидеть и терпеть. Но обычно никто не жалуется, даже наоборот — все добровольно подключаются к нашему намерению. Я не сторонник идеи о том, что звук сам по себе как-то влияет на сознание. Звук — это пустая коробка, в которой лежит твое сообщение, настроение, некоторая интенция, и аудитория все это раскрывает.

Общая инсталляция у нас постоянная, да. Ничто не должно отвлекать от звука, поэтому для нас важно сохранять некоторое однообразие. Мы возим с собой все атрибуты — слабый свет, черную тряпку, на которой сидим, и, конечно, костюмы и «джентльменский набор» инструментов. Количество участников действительно варьируется — бывало, выступали и вдвоем, и вдевятером. Как показывает опыт, для хорошего выступления в нашем случае достаточно трех человек. Я бы с удовольствием расширил костяк состава, но, во-первых, мы часто гастролируем и для приглашающей стороны это создает финансовые затруднения. Еще одна проблема в том, что в мегаполисе очень сложно найти людей, у которых есть определенная внутренняя сила и они не были бы при этом погружены в бизнес, зарабатывание денег и т. д. Таким не до репетиций. А тем, кто ведет «хипповский» образ жизни, зачастую просто нечего сказать. Они еле-еле дышат. Дело ведь не в голосе — я могу научить петь кого угодно. Дело в том, что человек этим голосом будет оглашать. Если внутри ничего нет, то голос — бессмысленный инструмент. Подводная лодка в Каракумах.

— Вы — не просто группа разогрева у Sunn O))). Phurpaпринимает участие в мировом туре Sunn O))), и это инициатива лидера группы Стивена О’Мэлли — говорят, он вас обожает. Что объединяет ваши два проекта?

— У современного человека слишком активно работает «машина» сознания. Древние отключали ее с легкостью — достаточно было с природой пообщаться, птичек послушать, потому что иная соловьиная трель уже была громкостью. Сейчас же шума хватает, и ввести публику в транс куда сложнее. ИPhurpa, и Sunn O))) по-настоящему громкие — это то, что нас объединяет.

Когда я попал не как участник, а как простой зритель на выступление KTL (проект О’Мэлли и электронного музыканта Питера Реберга. — Ред.), я понял, что Стивен если не открыл физическое воздействие громкости как музыкальной и эстетической категории, то как минимум очень глубоко продвинулся в исследовании этого явления. Это не громкость, улавливаемая перепонками, — это микротоновые вибрации, некий минимализм звука, который воспринимается не ментально, а всем телом. По ощущениям напоминает глубоководное плавание. Это очень важный аспект. Я не слежу за современной музыкальной культурой, но те ее обрывки, которые до меня доносятся, в основном звучат как реакция человеческой монады на окружающую действительность. То есть музыканты просто предлагают нам свой отклик на реальность. Реактивная музыка — это неинтересно. А настоящих «криэйторов» — единицы. О’Мэлли — творец именно такого рода, у него свой путь.

— Что же отличает настоящих «криэйторов», которые могут создавать собственные вселенные?

— Прежде всего, отвага. Нужно быть готовым к тому, что тебя никто не поймет и никто тебе не заплатит. Тебя постоянно будут одолевать сомнения, все ли правильно ты делаешь и не проще ли переключиться на какой-нибудьдарк-эмбиент, слиться с толпой электронных музыкантов, истязающих Apple или еще какие-то гаджеты.

О’Мэлли понимает еще одну важную вещь: через 10–15 минут музыкального однообразия публика начнет находить в нем свое разнообразие. Это как созерцание огня или мерцания звезды — стоит приглядеться, и вдруг открываются многочисленные нюансы. Если я, как художник, объясняю вам, что тут мы сделали так для того, чтобы… а тут мы притихли потому, что… — то я не оставляю вам поля для творчества. А О’Мэлли, в некотором смысле, провоцирует вас на творчество — даже если вы на него не способны, потому что еще не пробовали себя в таком амплуа. Нечто подобное делаем и мы. Если убрать внешние атрибуты в духе «Sunn O))) — колдуны, а Phurpa — йоги, в позе лотоса сидящие» и оставить чистую суть, то она у нас одна. Только Sunn O))) проявляют ее с помощью гитар, а мы — с помощью физиологии, горлового пения, игры на азиатских народных инструментах.

Я подозреваю, что у О’Мэлли есть некая внутренняя цель, которую он не озвучивает. Но есть и внешняя цель: все-таки мы не поем под нос на собственной кухне, а выступаем перед людьми. В традиции бон-по сказано: ты можешь совершать действия, связанные с внешней средой. Это не буддийская медитация, направленная на самого себя и оттого несколько эгоистичная. Бон скорее напоминает учение Карлоса Кастанеды, в котором поставлена задача изменить саму реальность. В интервью я полушутя иногда называю себя «террористом», потому что на концертах заставляю слушателей смещать свою «точку сборки». Они спрашивают: «А что мы получим взамен?» Я отвечаю: «Мне вообще неинтересно, что вы получите. Мне интересно, что вы окажетесь в новом месте, а там уж кто что возьмет». Оказаться на необитаемом острове для кого-то трагедия, а кто-то найдет там долгожданную тишину и покой.

После совместного концерта в Манчестере ко мне подошел негр лет сорока, похожий на рэпера Ice-T, и начал меня страшно поздравлять. Я ему говорю: «Подожди, это же бон-по, Тибет, все дела». А он отвечает: «Чувак, меня это вообще не интересует, я улетел в этих звуках. Ты загнал меня туда, куда я сам бы себя не смог затащить». По принципу сходства в этом тонком аспекте, думаю, О’Мэлли нас и выбрал.

— Можно ли говорить, что в рамках совместного концертаPhurpa с ее шаманским уклоном и мантрами выполняет скорее очистительную функцию, а Sunn O))) — заполняющую? То есть что вы готовите зрителя к космосу О’Мэлли и команды?

— Не думаю, вряд ли. Мне кажется, мы — примерно об одном и том же. Но, несмотря на это, у нас сохраняются внешние отличия, и это интересно. Наверняка у ребят есть много последователей, но в условиях перформанса будет достаточно заунывно, если сначала выйдет одна группа и сыграет хуже, а потом выйдет другая и сыграет то же самое, но лучше, — поэтому он выбрал нас, других. Я не говорил со Стивеном на эту тему, но поговорю. Он очень сообразительный и хороший.

— Группе Phurpa порядка 15 лет, и она всегда «сидела» в андеграунде, что вполне естественно для ее формата. Но сегодня вы заметно «выдвинулись» из тени. Это как-то связано с очередным всплеском интереса ко всякой околоэзотерике и мистицизму, в том числе в музыке?

— Да, некий мистицизм действительно стал присутствовать в мире. В музыке сейчас очень модны нойз, грув, всякая низкочастотная штука. Многие люди, в том числе художники, ищут альтернативу социальной адаптированности, метросексуалам, всем этим отходам цивилизации, не имеющим в себе ничего собственного, — и отсюда погружаются в метафизику, полностью отрицающую государственную доктрину. И там находят волшебство, а также потребность в личной силе и инициативе — то, чего в обществе человек напрочь лишен. Сегодня не требуется силы более, чем надавить на кнопку компьютера, а вместо волшебства — 3D-анимация. Все это для детского сознания. Поэтому когда молодежь приходит на наш концерт — она на самом деле приходит…

— …за чем-то, пафосно говоря, настоящим?

— Ну, разве что пафосно, это ведь все тоже фальшивка. Они что-то получают, благодарят за это и аплодируют. Тут я предпочитаю оставаться беззаботным, никогда не спрашиваю, понравилось выступление или нет. Я всегда говорю своим музыкантам: «Ребята, убирайте все наносное — мы просто хорошо делаем свою работу, хорошо разгружаем вагоны, не более того». Правильный ритуал действительно требует полной, нечеловеческой отдачи сил. Он должен быть perfect — на это совершенство, видимо, и реагирует публика. Но я не позиционирую себя как какого-то Шамана Шамановича с невероятно важной просветительской задачей. Мы — простые ребята.

— Но, наверное, часто в вас хотят видеть гуру, спрашивают, что же будет после смерти.

— Ага, и я начинаю намеренно дурацким голосом говорить, чтобы человек разочаровался и рассеял иллюзии. Гуру — каждый сам себе. В западном мире часто хотят переложить на гуру всю ответственность, а самому остаться безответственным. Что-то не получилось — сразу гуру виноват. А на самом деле он никто и ничто, ты должен воспринимать его просто как катализатор собственного учения. Я общался с монахами, с ламами — проще людей не знаю. Такие будто бы дурачки, простые, смеются, никакого высокомерия.

— Вы проходили обучение у монахов?

— Нет, я самоучка. Однажды я нашел на помойке древнюю книгу, открыл ее и сразу попал на слово «тегин». Оказалось, с древнетюркского это переводится как «принц». После этого у меня начались странные сны, в которых я всему и научился. В традиции бон-по храмы преимущественно закрыты, я не знаю, как туда попасть, и никогда не слышал, чтобы туда попадали белые люди. Скорее всего, это и невозможно, потому что эффективность обучения зависит от знания тонкостей языка. К тому же монастыри — это не колледжи, которые можно закончить и получить «корочку». Они существуют для поддержания линии преемственности, поэтому нужно оставаться в данной местности, чтобы передать эстафету. Приехать, обучиться и уехать — такое не пройдет. Если ты уезжаешь, ты лишаешься контроля и можешь исказить знание, а это самое худшее. Думаю, самообучение — отличный вариант.

— То есть если тибетский лама услышит Phurpa — он почувствует, что-то тут не то?

— Да, мы поем ниже, у нас больше «массы», и более изощренно. Монахи были удивлены, когда я показывал им свои приемы. «Что ты делаешь? На голове стоишь, бараний жир с перцем пьешь? Вау, интересно». В один из монастырей попала наша пластинка — там просто не верили, что она записана в России.

— Можно ли найти какую-то причину, почему проект, подобный вашему, возник в России, причем не где-нибудь в Бурятии, Калмыкии, а в Москве?

— Секрет в том, что то, что сегодня относят к религии бон, но под другим названием, до принятия православия было основной религией на территории России. Даждьбог, Сварог и все эти штуки, которые раскопали в Аркаиме… Это одна и та же история. Бон — это магия, и она была основной практикой для русских. Это нечто, к чему эта территория уже изначально расположена. А то, что мы делаем, — внутренне это очень русская история.

Мне очень нравится Россия своим пренебрежением к комфорту, дикостью, которая порой доходит до крайнего предела, но не лишает маневра. Может, дело в привычке, но на Западе я устаю от ландшафта, людей, комфорта.

— В этом, мне кажется, вся парадоксальность России. Многие тут жалуются на недостаток свободы, а вот для вас ее достаточно.

— Что такое свобода? Если кратко, то под ней понимают вещи, которые связаны с тем, что ответственность за собственную бытийную мелодраму перекладывается на что-то или кого-то. Я имею в виду свободу выбора — но между чем и чем? Между рекламой Sony и Panasonic?… Все, что ты называешь свободой, все, между чем ты выбираешь, на самом деле просто осело у тебя в генах. Ты не можешь выбрать ничего, кроме того, что тебе кто-то предложил. Биться за эту иллюзию выбора — это фикция свободы. Свобода — это когда ты один на один с собой и никто тебе ничего не предлагает. На самом деле свободы все избегают. Потому что остаться одному — дискомфортно. А в России дискомфорта достаточно много. Поэтому я считаю, что метафизической свободы тут намного больше, чем на Западе. Разорвать на себе рубаху, убить жену, спалить избу, пожертвовать, наконец, своей жизнью ради чего-то — на Западе свобода такого уровня почти немыслима. То ли дело свобода пить кофе на улице (смеется)… Да, конечно, в каком-то материальном аспекте там все налажено. Звуковые техники, осветители и другие работники на концертах — все они работают идеально. Пластинку выпустить — плевое дело, а в России — геморрой. Но для меня выбор очевиден.

— Однажды какая-то французская католическая организация — несомненно, из-за недостатка метафизической свободы — пыталась сорвать концерт Sunn O))), обвиняя команду в сатанизме. Сталкивались ли вы с подобными неадекватными реакциями на ваши выступления?

— Нет, не приходилось. Даже когда мы выступали в костелах. В основном они, правда, были уже оборудованы под арт-пространства, но однажды мы выступали в действующем костеле в Варшаве. Нас поставили выступать прямо на алтаре, и настоятелю все это, конечно, не нравилось, но надо отдать ему должное — он терпел до последнего и вел себя вполне корректно. Что касается обвинений в сатанизме — это, конечно, детский сад. Многие т.н. религиозные деятели защищают внешнюю форму своей доктрины, сами не будучи ее истинными проводниками. Вспомним Хуана-де ла Круса, которого посадили в тюрьму как религиозного оппозиционера, а через сто лет — причислили к лику святых. Парадокс в том, что современная религия борется с людьми, которые ее расшатывают, но им приходится это делать, потому что стагнация еще более губительна.

— Вы держитесь традиции бон или в большей мере просто художественно ее интерпретируете?

— Художественно-музыкальный аспект — это следствие, а начинается все из традиции бон. И ее мы держимся, да. Но традиция бон существует в трех видах: древней, реформированной и современной — юндрун-бон. Мы берем самую древнюю. Как и большинство религий, она является набором методов, которыми ты овладеваешь — а учитель подсказывает, как это делать. Возьмем, опять же, Кастанеду. Вы можете сказать, что традиция дона Хуана и дона Хенаро — это разные традиции?

— Нет, так же как и традиция нагваля Элиаса — это одно и то же. Но «почерк» у всех свой.

— Да, каждый маг находит определенные методы, свойственные ему. Это я и называю традицией, а не слепое следование канону. Мы исполняем традиционные мантры, но многие мелодии я сочинил сам. Современные 203 монастыря бон — они относятся к юндрун-бон, тогда как шаманский бон никак не связан с монастырями. Даже само слово «бон» выдумано посторонними людьми, как и слово «Тибет» — тибетцы называют себя «пёба». Древнее название бон — «гер», одновременно это же бардо, и одновременно так же названо пение. Система заклинаний — вот основой метод бон-по. Намерение, интенция проявляются через звук, и таким образом осуществляются многочисленные практики — изменения, гадания, привлечение добра, успокоение бытия, разрушения… Всего таких знаний 12, и каждое из них практикует отдельный специалист — шен. То есть все это — не культурная доктрина изменения сознания и не фитнес-йогакакая-то, а настоящая, прикладная магия.

— Вернемся к мирским делам. Вы озвучиваете новую постановку театрального режиссера Ромео Кастеллуччи «Человеческое использование человеческих существ». Как завязалось сотрудничество?

— Я спрашивал у Ромео, почему он нас выбрал. Тот ответил, что ему нужны были именно такие голоса. Во всем мире, кроме нас, он нашел только двух подобных исполнителей — в Канаде и Австралии, но они поют поодиночке и не так, как он себе это представлял. А мы в его картину легли идеально. Он рассказал, что у него есть наш диск и он под него медитирует — вот такая честь! И, в свою очередь, удивился, что я тоже его знаю и бывал на его постановках в Москве. Мне искусство Кастеллуччи близко, оно напоминает мои сны.

По сценарию, мы появляемся в тот момент, когда умирает бог и его хоронят. Эта наша метафизическая функция — как в фильме Жана Кокто «Орфей», где герой, умирая, попадает туда, где сидят судьи, то есть это еще не конечная смерть. Мы — космические голоса, которые являются выше бога человечества, и мы осуществляем вселенский закон. Вся история человечества растворяется, втягивается в историю космоса. Я рассказал об этой интерпретации Ромео — он остался ею доволен, согласился.

С постановкой «Человеческое использование человеческих существ» мы уже выступили на театральных фестивалях в Брюсселе, Болонье и Утрехте. После я спрашивал: Ромео, ну как спектакль? «Все хорошо, — говорит, — все довольны, приходят в основном вас послушать» (улыбается). Да, мы все-таки не маленькие мальчики, и нам есть «о чем» петь. Зрителей, в свою очередь, удивляет, что все это возможно без всяких «крутилок», что люди выходят на сцену с обычными гарнитурными микрофонами и начинают такое творить. При этом Кастеллуччи выдал нам карт-бланш. «Ромео, что поем?» — «Что хотите, то и пойте». — «А по времени?» — «Когда хотите, тогда и закончите». Первый раз ему спели — «Отлично, браво, Phurpa, браво». Единственное — мы выступаем в европейских костюмах. Ему нравится, чтобы мы были в них, как ряженые.

— Да, сложно представлять вас в смокингах после ваших привычных концертных нарядов — черных роб с закрытыми лицами.

— Все костюмы Phurpa я пошил самостоятельно. Всем известно: как ты оделся — так себя и чувствуешь. Одежда — это продолжение намерения. Надевая доспехи, воин становится рыцарем. В костюмах действительно не видно наших гримас. Когда поем, мы иногда закрываем глаза, иногда смотрим в никуда, как сомнамбулы, — это и скрывает ткань. Как правило, на концертах публика любопытствует, ей хочется смотреть на музыкантов как на актеров. В нашем случае все человеческие проявления как раз мешают выступлению, и мы их избегаем.

— Глаза скрыты — но что расстилается перед ними, когда вы, исполняя ритуалы, впадаете в транс?

— Момент исполнения ритуалов для меня — это чистое откровение. Мозги не работают, я совершенно ничего не соображаю, я беззаботен. Могу открыть глаза и обнаружить, что я в другой местности, вокруг ничего нет, — и нисколько этому не удивлюсь. Если представить визуализацию, то я попадаю в некое темно-серое с зеленым оттенком, бесконечное, структурированное, трехмерное пространство. Сначала я от него отделен, а потом звук меня уносит, я становлюсь им. И там я — уже не я.

— Когда вы играете, условно говоря, индастриал — а вы начинали именно с него и до сих пор выступаете со своей группой Corps, — это нечто в том же духе или уже совсем другое путешествие?

— Внутренняя цель все та же, просто более современная одежда и подача. Играя индастриал, я точно так же стремлюсь «отключить компьютер», достичь некоего сумасшествия. Не контролируемой паранойи, а паранойи самой настоящей. Сдвига точки сборки в определенную для меня позицию — через звук. Звук прекращается, и меня «откидывает» обратно. Но во время выступления я не здесь и нисколько не пытаюсь этому препятствовать — не трясу головой, пытаясь понять, что происходит, а просто погружаюсь в сон.

— Не боитесь однажды не вернуться из этого состояния?

— Есть такой термин — разотождествление. Сначала это можно испытать как вспышку, потом это состояние становится более долгим. Вы с удивлением обнаруживаете себя самого как чужого. После этого любой страх пропадает. Как можно переживать за тело незнакомого тебе человека? Все-таки страх — это тождественность. Категории тут примерно такие: страх — это предчувствие изменений, «не дай бог». Ужас — это столкновение с некоторыми изменениями, но они еще тотально не произошли. Когда начинают происходить — наступает отчаяние, невозможность отступить. А вот то, что наступает после отчаяния, является очень ценным продуктом.

По сути, каждый страх — это прежде всего страх перемен. «А давай-ка, парень, не будем меняться». Но единственное, что по-настоящему страшно, — это отсутствие энергии. Это состояние наступает, когда много общаешься с людьми, погружаешься в социальные вещи всякие. Но потом его можно компенсировать одиночеством и, высокопарно говоря, медитацией. Меня многие годы занятий всякими практиками привели к некоторой тупости сознания. Раскачать меня на эмоции какими-то внешними вещами очень сложно. Да, некоторые вещи я могу себе позволить специально, как позволяю курение (затягивается сигаретой). Но по сути я — как мертвый.

Ссылка на материал

Share this: