As decreed by the President of the Russian Federation, non-working days are extended through May 31. This means there will be no performances, the theatre's box office will be closed.

Please take care of yourself, stay at home, and join our online broadcasts!

Максим Кронгауз: «Ангелы, должно быть, немногословны»

21 July 2015

Лингвист об экспериментах с языком в новом спектакле Ромео Кастеллуччи

Текст: Антон Хитров

В Электротеатре «Станиславский» вышел первый московский спектакль знаменитого итальянского режиссера Ромео Кастеллуччи — «Человеческое использование человеческих существ». Его герои говорят на искусственном языке, который был создан при участии самого режиссера: язык и становится главной темой постановки. ТеатрAll обсудил премьеру с лингвистом Максимом Кронгаузом.

В «Человеческом использовании человеческих существ» Ромео Кастеллуччи использовал сюжет из живописи — что проделывал уже не раз: прообразом его новой работы стала фреска Джотто «Воскрешение Лазаря». Диалог между героями фрески написала сестра режиссера Клаудиа Кастеллуччи. Иисус зовет Лазаря в мир живых, но тот предпочитает остаться в могиле. Тогда разговор возобновляется на другом языке — Generalissima, или «общайшем».

Этот искусственный язык был создан театральной компанией Кастеллуччи «Общество Рафаэля Санти» в 1984 году. Кастеллуччи рассказывает, что задачей авторов было обнуление языка, традиции и культуры в целом. Преимущество «общайшего» языка, по словам создателей — в его способности передать «мощь загробного мира».

«Агон», «апофема», «блок», «метеор» — словарь I уровня языка Generalissima занимает меньше одной строчки. II уровень позволяет использовать больше слов: каждому слову I уровня соответствует несколько «синонимов». На IV уровне — 400 слов. Актеры проходят четыре «упражнения», овладевая сначала низшей, четвертой ступенью Generalissima, а затем и тремя другими.

Редакция ТеатрAll решила, что эксперимент Кастеллуччи нуждается в комментарии специалиста по языку, и обратилась за помощью к лингвисту Максиму Кронгаузу — доктору филологических наук, профессору, руководителю Центра социолингвистики РАНХиГС и автору книги «Русский язык на грани нервного срыва». Сейчас Кронгауз исследует конфликтную коммуникацию, в том числе — конфликты в интернете. По просьбе ТеатрAll лингвист посмотрел премьеру в Электротеатре «Станиславский» и рассказал, что это такое с научной точки зрения.

Вы изучаете не только язык, но и коммуникацию. Как и любое театральное представление, спектакль Ромео Кастеллуччи — это коммуникация между сценой и залом. Как бы вы описали коммуникативную ситуацию, в которой участвовали?

Задача режиссера была в том, чтобы сделать эту ситуацию максимально неудобной для публики: в одном зале пахло аммиаком, в другом пришлось либо стоять, либо сидеть на полу. Ну и последняя сцена — «кто кого пересидит»: адский оркестр, издающий адские звуки, или постепенно уходящие зрители. Один из них, впрочем, втянулся в перформанс, лег на спину и явно хотел «перележать» мертвого. В общем, публике должно быть так же неудобно и плохо, как персонажам. Что касается языка Generalissima (общайший) — это очень любопытный эксперимент, хотя, как мне показалось, немножко недотянутый. Имеется четыре ступени языка — на четвертой, нижней, 400 слов, а на первой всего четыре. Здесь есть одна странная аналогия. Не думаю, что Кастеллуччи или его сестра, участвовавшая в этой работе, знают о теории академика Николая Марра, который полагал, что все слова во всех языках восходят к четырем корням. Учение Марра было очень влиятельно в сталинское время. Видимо, сама мысль, что все богатство лексики и значений можно свести к чему-то простому и легко обозримому, почему-то важна для человечества — хоть она, по-видимому, ложна. Кастеллуччи показывает, как язык влияет на коммуникацию и на само действие — мне, как лингвисту, это было особенно интересно. Развитие сцены зависит от того, какой уровень языка используют персонажи. Первые несколько раз Иисус терпит неудачу: он разводит руками и говорит — «не знаю, что сказать». Но в последних сценах результат совершенно другой.

Похож ли Generalissima на другие искусственные языки?

Я с удовольствием прочел теоретические размышления авторов в программке. Правда, мне показалось натянутым сравнение Generalissima c пиджинами и креольскими языками. В основе театрального эксперимента — совершенно рациональная идея, характерная для Средних веков: создать идеальный язык, на котором можно говорить обо всем, и который был бы однозначным. Говоря об идеальных языках, я бы назвал прежде всего Лейбница, предложившего универсальный язык. В XIX–XX веках были попытки создать язык, лишенный недостатков естественного — причем недостатком считалась неоднозначность, которая, если взглянуть иначе, как раз достоинство. Именно она позволяет нам описывать изменяющуюся реальность. Попав на другую планету, мы продолжим говорить на родном языке, применяя к новым понятиям уже существующие слова. Эксперименты, начавшиеся в Средние века, продолжаются сегодня — например, энтузиасты разрабатывают так называемые логические языки: логлан и ложбан. Они устроены крайне рационально, и на них могут общаться все независимо от национальности, культуры и, предположительно, планеты. Изобретение языка в рамках художественного произведения — совсем другая тема, и цели здесь иные. Самые известные примеры — Толкин и Оруэлл. Особенность новояза Оруэлла в том, что на нем нельзя выражать бунтарские и вообще оппозиционные идеи. Язык ограничивает мышление.

Ближе к финалу спектакля актеры переходят на последнюю, самую высокую ступень Generalissima, которая содержит только четыре слова. Это по-прежнему язык?

Я бы сравнил первый уровень Generalissima с языками высших и низших существ, например, ангелов и животных. У животных сигнал обозначает ситуацию в целом, нерасчленимую на отдельные фрагменты. Можно даже сравнить первый уровень с нашим матерным языком, ведь, владея пятью-шестью корнями, люди могут говорить о чем угодно. Про ангелов мы знаем меньше, но и они, должно быть, немногословны. Одну и ту же мысль можно выразить аналитически и синтетически (Кастеллуччи сам использует эти термины). Один способ — это расчленение мира на вещи, на категории, другой — когда мы в одном слове заключаем все, что хотим сказать о ситуации. Например: мы сидим, пьем кофе, пьем воду. Я могу сказать «Ах!», описав одним словом все свои ощущения — это синтетическое выражение. Или я могу подробно объяснить, чем мне нравится кофе, чем мне нравится разговор — и это будет аналитическое выражение, для которого требуется больше слов. Или вот другой пример: «теща» — более синтетическое выражение, чем «мать жены». В любом языке присутствуют и синтетические, и аналитические приемы. Путь от четвертой ступени к первой, пройденный в спектакле — это путь от аналитизма к крайнему синтетизму. Поэтому мне кажется странным, что на первом уровне они повторяют «агон» по десять раз, чтобы так сказать буквально перевести текст с аналитического языка на синтетический. Почему бы не сказать «агон» один раз? Это привело бы еще и к сжатию времени и усилило этот эксперимент. Плюс еще одно: авторы не подумали, что будет происходить с грамматикой. Сначала разговор идет по-русски: там — нормальная русская грамматика, нормальный синтаксис. Дальше актеры переходят на Generalissima, и начинается путаница: грамматика сохраняется, но частично. Персонажи то склоняют слова, то не склоняют. Этот момент явно непродуман. Что должно произойти с грамматикой — это чрезвычайно интересный вопрос, но здесь его просто снимают.

По словам создателей Generalissima, их язык, в отличие от естественных языков, позволяет «рассказать о мире усопших». Кастеллуччи использует Generalissima, чтобы показать разговор между Христом и Лазарем, еще находящимся в могиле. Существуют ли другие языки, предназначенные для описания потустороннего мира или для разговора с богами и духами?

В некоторых культурах священный язык противопоставлен обыденному. Самый известный пример — культура древней Индии, где параллельно существовали священный санскрит и профанные пракриты. Это было и в нашей культуре: разговорый древнерусский язык отличался от церковнославянского. В разных типах коммуникации применялись разные формы языка. На священном языке нельзя говорить в бане. В каком-то смысле церковнославянской или санскрит — языки для описания духовной сферы. О рае, об аде нельзя говорить обыденным языком, просто потому, что в нем нет нужной лексики. И наоборот — о коровах, о посевах невозможно говорить на священном языке.

Кастеллуччи объяснял необходимость создания Generalissima желанием освободиться от влияния традиции: язык, по его мнению — это главная и самая прочная традиция. До какой степени язык ограничивает говорящего?

Это, пожалуй, главный философский вопрос, связанный с языком. Еще Вильгельм фон Гумбольдт сравнивал язык с замкнутым кругом, а по сути — с тюрьмой, и единственный способ вырваться из нее — освоить другой язык и оказаться в другой тюрьме. И все же, если вы смотрите на мир из нескольких камер, вы видите его более полно, чем из одной. Художники иногда выбирают другой путь вырваться на волю — уничтожить язык, а затем попробовать компенсировать эту потерю, потому что без языка человек существовать не может. В начале XX века с языком экспериментировали поэты-модернисты — Хлебников, Крученых. Так называемая заумь — это попытка, разрушив язык, передавать чувства с помощью звуков. Но Кастеллуччи в данном случае больше ученый, чем художник. Кстати, он жертвует чистотой эксперимента ради понятности. Generalissima — это не язык, созданный с нуля, в нем сохраняются знакомые нам слова, поэтому, когда режиссер делает российскую версию спектакля, словарь переводят с итальянского на русский. Эффект воздействия оригинального Generalissima и его русского аналога может быть очень разным.

Ссылка на материал

Share this: