Интервью с режиссером Александром Зельдовичем

Екатерина Линковская, 22 December 2017

– Александр, чем вас привлекла эта пьеса Сары Кейн – «4:48 Психоз»?

– Первый раз я услышал о Саре Кейн от Бориса Юхананова приблизительно лет 15-20 назад. Я помню, что был у него и он мне показал ее пьесу «Cleansed».
Сара Кейн вышла из театра The Royal Court - лаборатории, инкубатора современной английской драмы. Места, куда молодые драматурги приходят показывать и обсуждать свои пьесы. Это что-то вроде семинара по драматургии. Она принадлежала к поколению 90-х, тому же, что и Уoung British Artists.

Текст пьесы «4.48 Психоз» кажется хаотичным потоком сознания. На самом деле он жестко структурирован. Это сюрреалистическая поэзия высокого уровня. Если нужны аналоги, то можно привести в пример Пауля Целана. Сейчас этот язык вернулся, он востребован, он снова соответствует времени. У Сары Кейн, как у всех больших поэтов, в тексте сосуществуют разные художественные времена, в пьесе разными голосами «говорит» разный театр. Это монолог Гамлета «Быть или не быть», расписанный для хора женских голосов. Но автор, в отличие от Гамлета, приняла решение.
Время ищет себе для выражения оптимальный художественный язык.

Меня привлекла эта пьеса своей полифоничностью, в ней нет действующих лиц, а есть просто голоса. Сегодняшний человек меняется, перестает быть цельным. Он не выражается, как раньше, одним голосом. Он уже реже рассказывается собственной судьбой - он часто лишен ее. Вместо одной «партии» он состоит из множества голосов, он «полифоничен» и может быть выражен суммой голосов, хором.

И в этом смысле эта пьеса точно рассказывает нынешнего человека – вот так он устроен. Эти голоса - это не только социальные роли, но и экзистенциальные. Я нахожусь в каких-то определенных отношениях с внешними силами. У меня тоже бывает депрессия. Я и доктор, и одновременно пациент. И так до бесконечности.

– Что вы думаете о самом авторе, Cаре Кейн, как личности?

– Я о ней мало знаю. Знаю, как и все, что она покончила жизнь самоубийством. Здесь дело было, мне кажется, в непереносимости собственного дара. Как с Эми Вайнхаус, например. Дар – очень тяжелая вещь, он давит. 27-28 лет – возраст пограничный. Есть сорт людей, которые не переходят эту черту. Джим Моррисон, Виктор Цой, Лермонтов. И Сара Кейн тоже. Похожая судьба была у нашей поэтессы Анны Горенко (в качестве псевдонима взяла настоящие имя и фамилию Анны Ахматовой), она тоже очень рано умерла от передозировки, примерно в этом же возрасте. Замечательная поэтесса, с очень похожей энергией, с очень похожим языком.

- Вы окончили факультет психологии МГУ и даже работали несколько лет по специальности. Обусловлен ли выбор конкретно этой пьесы каким-то вашим личным опытом или интересом к людям, находящимся в сложном психологическом состоянии?

- Мой опыт помогал объяснять актерам, что такое дисфория (смеется). И я не понаслышке знаю, что такое психоз, поскольку имел c этим дело. Для меня подобного рода состояния, в силу моей юношеской профессии, не являются экзотикой. В психологии нет понятия души, это философоско-религиозный термин. На самом деле никакого психоза у самой Сары Кейн не было. А была депрессия, но, думаю, что даже не клиническая. Я сказал, что талантливым людям бывает трудно переносить свой дар. Не новое наблюдение. Но в медицине синдром гениальности не описан. Вы понимаете, любое сумасшествие интересно только постольку поскольку. Потому что любое безумие – это всегда упрощение, некое стирание, никогда не прибавление, а всегда вычитание. Любой сумасшедший душевно беднее, чем нормальный, и всегда менее интересен. Поэтому, когда мы говорим о крайне одаренном человеке, это не может быть сумасшествие. Это нечто другое.

– Как получилось, что в спектакле играют именно 19 актрис, только женщины? Почему не 4, не 8, например?

– Это стало понятно в ходе репетиций. Пьеса разложилось на тех замечательных актрис, с которыми мы в итоге работаем сейчас. Получился такой хор, который состоит из множества отдельных женских голосов. 50 оттенков женского, если хотите. Полифония. Многоголосье. Так что сейчас это достаточно многолюдный спектакль. Во время репетиций все пробовали всё.

– Какие художественные средства будут использованы в постановке? Расскажите о своем сотрудничестве с художниками AES+F и вообще о вашей команде?

– Мое знакомство с AES+F началось лет в 13, когда мы со Львом Евзовичем оказались в одном классе 2-ой математической школы, что на Ленинском проспекте. А классом старше учился Борис Юхананов, художественный руководитель Электротеатра Станиславский. Правда, тогда мы с ним еще не были знакомы. Познакомились позже, когда я учился на Высших режиссерских курсах, и Анатолий Васильев вел у нас работу с актером. И одновременно они с Эфросом вели курс в ГИТИСе, где учился Боря. А я ходил к ним на занятия.

Первые наброски, эскизы к спектаклю «Психоз» мы с AES+F сделали несколько лет назад, еще не имея конкретного адреса и конкретного предложения от театра по постановке. AES+F не просто работают как художники-постановщики над видеодекорациями, видеоинсталляциями к спектаклю, а являются его полноценными соавторами, эта вещь рождается в диалоге. Мы сделали новый перевод пьесы - перевел Валерий Нугатов. Несколько сцен идут в прежнем переводе Татьяны Осколковой. Над костюмами работает Настя Нефедова, прекрасный художник по костюмам, лауреат «Золотой Маски». Музыку к спектаклю сделал Дмитрий Курляндский. Именно - сделал. Она создана из переосмысленной записи «Немецкого» Реквиема Брамса. Сшита из его нот. Хореограф - Алиса Панченко. Я посмотрел множество видеозаписей, ее язык показался наиболее близким, она любезно согласилась - она живет в Питере, пришлось ездить. И я оказался прав, и большое спасибо Электротеатру, что он согласился пригласить ее.Прекрасный художник, «Альтернативная Мисс Мира» Саша Фролова сделала нам латексные парики для одного из номеров.

– А что касается жанра…

– Есть традиция в мировой культуре dance macabre, пляска смерти. В известном смысле по жанру эта пьеса – dance macabre. Пляска подразумевает не только гротеск, но и ритуальность, то есть мистерию. Dance macabre - это про смерть, понятное дело. Но мистерия - всегда о смерти и жизни, вернее, про таинство появления жизни из смерти. То есть это все на самом деле о жизни. И если это танец, то белый – у нас ведь только женщины. Белый dance macabre.