Борис Филановский о работе над оперой «Сверлийцы»

Наталья Зайцева, 21 December 2017

Курляндский дал мне почитать книгу Юхананова о сверлийцах и спросил, не хочу ли я написать оперу на какой-то фрагмент текста. Я выбрал фрагмент — скорее не оперный, а ораториальный. Это мне и показалось интересным — с текстом было трудно работать, я не сразу с ним свыкся…

— Расскажите подробнее о тексте.

— Это книга-опера Бориса Юхананова, в которой трактуются отдельные аспекты фантазийной цивилизации сверлийцев. Мой фрагмент — увертюра. Поскольку текст очень и очень большой, то, что в книге называется увертюрой, состоит из двух опер. Первая — Курляндского, она уже написана. А моя называется «Сверлийцы. Увертюра. Окончание». В терминологии Вагнера, я написал даже не «Золото Рейна», а часть этого «Золота». А дальше мои коллеги — Невский, Сысоев, Сюмак и Раннев — пишут первую книгу, которая все время расширяется. Как я понимаю, Борис Юрьевич все время находится в процессе. Надо ждать следующих опер, следующих композиторов.

— Что особенно ценно в этом проекте?

— Не каждый день тебе заказывают оперу. Интересно написать большую форму. Интересно увидеть свое произведение на сцене исполненным — не просто в концертном зале, а в театре. Редкая возможность сейчас. Что касается содержания, это описание абстрактных сущностей поэтическим языком. Там есть герои, но они условные. Они — скорее проекция авторских концептов

— Вам близки «Сверлийцы»?

— Мне близка фантазийность, то, что это отдельный мир. Плотный текст, насыщенный коннотациями, выходящими за пределы текста. И мне, как композитору, текст в целом объять невозможно. В музыкальном театре текст подается медленнее, чем в драматическом. Достаточно маленький фрагмент может звучать долгое время. Поэтому с возможностью целостного постижения у меня проблемы. С другой стороны, это хорошо: каждый композитор придаст тексту новое измерение — внеавторское.

— Ваша музыка доминирует над либретто?

— Либретто для того и пишется, чтобы музыка была ярче, чем оно само. На текст, не оставляющий никакой возможности музыке встрять в него, писать было бы невозможно. Борис Юрьевич выступает здесь в двух ипостасях: и как автор либретто, и как постановщик. Он был до музыки, он будет после музыки, находясь в двойной метапозиции по отношению к композиторам. Никакой проблемы в том, что музыка будет ярче, я не вижу. Музыка будет ярче текста, а сценография ярче музыки — ну и хорошо.

— Вы свою музыку сообразовывали с музыкой Курляндского?

— Нет, я слышал ее только маленькие кусочки. И потом, сообразовывать с музыкой Курляндского — гиблое дело. У Мити музыка без свойств, чистое времяизмерение. Сообразоваться в смысле продолжить ее как буриме — это бесполезно. Митя обладает абсолютно герметичным мышлением, играть на его поле проигрышно. Насколько я понял, так и было задумано: пускай один не знает, что делает другой.

— Каждая часть оперы будет самостоятельным произведением — для зрителя? Он сможет посмотреть, например, первую и третью часть, и ничего не пропустит?

— Да. Это отлично, это очень хорошо. Можно предположить зрителя, который «Валькирию» Вагнера не слушал, а на следующую оперу цикла «Кольцо Нибелунгов», «Зигфрид», пришел. Это не какая-то связная история — точнее, она связная только на бумаге, а театр — это место, где очень разные люди делают очень разные вещи и затем сходятся. Театр — дело дискретное.

— Существуют похожие проекты в мире?

— Есть немецкий оперный сериал Коммандер Кобаяши (Kommander Kobayashi). Его делал продюсер Свен Хольм (Sven Holm) и его оперно-театральная антреприза NOVOFLOT в середине нулевых годов. Но там каждая новая серия писалась другим драматургом и новым композитором, Свен лишь продюсировал, и все части были очень разные. Это плодотворная идея, и я уже несколько лет ношусь с замыслом оперного сериала, эпизоды которого были бы организованы по определенным схемам. Очень перспективно: простая внемузыкальная идея дает зрителю возможность охватывать большие музыкальные произведения. В течение несколько лет развития того или иного сериала находиться вместе с автором и героями. Но я пока эти мысли держу при себе, поскольку это мое ноухау.
Насколько сопротивлялся текст, насколько я чувствовал себя богоборцем, настолько написав свои ноты и приехав в Москву пообщаться с режиссером, я ощутил блаженство от того, как он понимает и чувствует музыку, как он тонко сечет, что происходит, и как реагирует сценическими идеями. Так что я предвкушаю — что дальше-то будет?