Блоггер Татьяна Старостина о спектакле

Татьяна Старостина, Блог автора, 13 November 2016

"Хорошо, что нет царя..." - невозможно не вспомнить Георгия Иванова, выходя с долгожданной премьеры "Тартюфа" в постановке Филиппа Григорьяна в Электротеатре. Одна-единственная картинка, анонсирующая этот спектакль, трактовалась однозначно: узнаваемое лицо с аккуратными седоватыми усами и бородой, белый мундир с аксельбантом, вокруг четыре юные скромные девы в белых платьях, мальчик в матроске, так что в этом отношении особого сюрпризов не ожидалось. Хотя они были в отношениях других. Но по порядку.
Начать с того, что зрителей предварительно окольцевали браслетами двух разных цветов и в соответствии с ними развели по двум залам. В нашем оказалась маленькая сцена с подиумом, закрытая глухим черным занавесом, на фоне которого в полутьме женская фигура запела русский плач на тему "расступись, мать-сыра земля", а потом этот занавес добры молодцы в черных казакинах, папахах и сапогах раздвинули. За ним оказался занавес прозрачный, освещенная коробочка, где происходит действие, а за ней, к нам лицом, смутно виделась вторая половина зрителей. Когда же сдвинули и прозрачную вуаль, то эффект был просто волшебный: необыкновенной красоты сценография (Григорьян сам себе художник) и светящиеся в глубине второго зала, словно отражения, лица наших alter ego. Сцена сужена с двух сторон за счет дверей, по центру же стол, за которым сидят персонажи, пара стульев, светильники, цветочный видеорисунок арт деко на фронтоне - вот и всё, но темнозеленые выгородки, бронза люстр и накладные виньетки на дверях безошибочно рисуют хрупкий и такой обреченный модерн, а желтоватый теплый свет придает всему обманчивый уют и безмятежность. Та, что пела, оказывается Дориной - сухопарой, упакованной в глухое платье, чопорной статс-дамой (Елена Морозова). За столом - семейство Оргона, пока что в отсутствии главы семьи, г-жа Пернель (Татьяна Майст) отчитывает неразумных, ей возражает Дамис, мальчишечка в матроске, да таким трогательно-забавным нежно-певучим дискантом, что зал (наш, по крайней мере), начинает хихикать. Персонажи сразу как-то распадаются на составляющие: Оргон, Клеант, Дорина - "малотеатральные", хорошо произносящие текст, статичные, выжидающие, держащие паузы - словно давая отстояться предыдущей реплике, было под стать им г-жа Пернель, но ее пару раз неожиданно пробивает на странный рёв, который потом Клеант слушает и слушает в записи, словно испытывая мазохистское наслаждение (вот уж где обозначилось хтоническое начало, о котором говорил в своих интервью Григорьян - так именно в этом рёве). Странный, опознаваемый по матроске, но по сути совершенно не опознанный мальчик - чудесный Евгений Капустин, который запомнился еще по Ослиным модулям. Мариана - то ли из классицизма, то ли из декаданса, и когда она учетверяется, и эта четверка так изящно (хореограф Анна Абалихина) и смешно реагирует на весть о браке с Тартюфом, а потом взаимодействует с разгневанным Валером (тоже загадочно зависшим меж временами и стилями), всё еще сильнее сдвигается в какую-то потусторонность. И, конечно, Тартюф (Лера Горин) повляется из единственного для него входа - подпола, куда и остатки еды сбрасывали и куда блевала одна из Мариан, узнав о перемене участи. А он - чудище обло, озорно и окай, сапоги смазные, борода до колен, патлы нечесаные, армяк нечист ("Гри-го-о-рий!" - по-тюнински тут же пропелось у меня в голове из "Семейного счастия"). Пугает, но пока не страшен, а только смешит. По привычке ожидаешь чего-нибудь пикантно-потешного в сцене разводки Эльвирой Тартюфа, но все оборачивается душераздирающим жертвоприношением. Конечно, он утаскивает ее к себе в подпол, дальше они ведут свой диалог только на видео, и тут Ирина Гринева, сбросив вместе с платьем всю первоначальную малотеатральность, предстает в самом трагическом образе - женщины, беспредельно униженной и сознающей свое унижение, и такая боль в ее лице, такое сдавленное рыдание в голосе, что понимаешь, откуда берутся кинжалы лукреций. "Сестра моей печали и позора" сказали бы друг другу эта Эльвира и несчастная немка из страшной "Риориты" Петра Тодоровского, которую нагнула такая же отвратительная тварь, полностью, до самой своей последней молекулы, состоящая из одной только мерзости. А наш муж (вот уж правда - объелся груш) так и не проявляется, не реагирует ни на что до самого антракта, после которого зрителям меняют залы, и они снова смотрят друг на друга, как главные, в общем-то, виновники "торжества". Во втором акте - ободраные стены, рабочие клеют крест-накрест окна, Оргон в военно-полевой форме сомнамбулически кается, кругами ходит вокруг него обезумевшая Эльвира, которые новые здесь власть в кожанах и фуражках (Азамат Нигманов, прекрасный Луций, и тут одним своим голосом завораживает), Валер, сменивший гусарский мундир на гимнастерку и обмотки, получает смертельную пулю, совсем сбрендившая мамашка с бокалом и мобильником - все смешивается в этом доме, а из подпола сплошь окровавленным бюстом поднимается Дамис и все тем же дишкантом ,чисто по-юнкерски, вызывается расправиться с Тартюфом. Девушек наших уже можно вести в кабинет - платья сняты, и звучит томная музыка (саунд Дмитрия Вихорнова - одна из безоговорочных удач спектакля), и на подтанцовки к ним выходит попутавший совсем уж все рамсы Тартюф-транс на лабутенах и в ̶а̶х̶у̶и̶т̶е̶л̶ь̶н̶ы̶х̶ ̶ш̶т̶а̶н̶а̶х̶ золотых лосинах (Галя Солодовникова, уж конечно). Финала как такового нет (у Мольера, впрочем, тоже): на фронтоне титром появляется манифест об отречении от дома, офицер-Людмила Розанова зачитывает французский оргинал своего текста как письмо, Клеант снимает картуз и снова нахлобучивает парик, что-то уныло произносит Оргон, гаснет свет. "Хорошо, что нет России..." - а ее и нет: она погибла там, в подполе, и никто ей не помог. Хорошо, что лишь три дня идет спектакль - не успеют запеленговать, и дело обойдется без скандалов, запретов и закрытий. Кощунств и святотатств тут для желающих их усмотреть предостаточно, и поди им, желающим, объясни, что эта античная, по сути, трагедия, даже не ищет правых и виноватых, а говорит, в общем, одно: против ̶л̶о̶м̶а̶ рока нет приема, а quos Deus perdere vult dementat. Новое время, сломав все эстетические табу, нынче смело воплощает этот рок в самое позорное и жалкое чмо, а деменция, как мы видим, может поражать целые народы.