ТАРТЮФ С БОРОДОЙ

Марина Шимадина, «Театрал», 18 November 2016

В СПЕКТАКЛЕ ЭЛЕКТРОТЕАТРА СТАНИСЛАВСКИЙ РЕЖИССЕР ФИЛИПП ГРИГОРЬЯН ПОКАЗАЛ КОМЕДИЮ МОЛЬЕРА СКВОЗЬ ЗЕРКАЛО РУССКОЙ ИСТОРИИ

Тартюф вполне мог бы стать героем нашего времени, времени всеобщего победившего «трампа». Образчик ханжества и лицемерного морализма, за которыми прячется стремление прибрать к рукам чужое имущество и заодно поиметь всех окружающих. Узнаваемый типаж, не правда ли? Но режиссер Филипп Григорьян разглядел в бессмертной комедии Мольера и другие, исторические параллели.
В благородном семействе, чинно обедающем за столом, без труда угадывается семья последнего русского императора: Оргон Юрия Дуванова внешне похож на Николая Второго, его сын Дамис в матросском костюмчике напоминает царевича Алексея, а дочь Мариану играют сразу четыре актрисы по числу великих княжон. Ну а Тартюфом – тут догадливый зритель может похвалить себя за проницательность – оказывается естественно Григорий Распутин (эту роль по очереди исполняют Лера Горин и Виктор Тереля).

Параллель, конечно, интересная, хоть и слишком прямолинейная. И тут можно долго рассуждать о России, которую мы потеряли, доверившись безродным проходимцам... Но беда в том, что идея считывается за полчаса, а первое действие длится без малого два с половиной. И наблюдать игру в старинный «олдскульный» театр за это время наскучит даже поклонникам Малого. Филипп Григорьян лишает мольеровскую пьесу легкости и непосредственности комедии и нагружает её мнимой многозначительностью. И даже там, где режиссерские находки действительно остроумны, смеяться как-то неловко – контекст не позволяет. В результате спектакль зависает между жанрами: ни богу свечка, ни черту кочерга.

Ситуацию спасают актрисы Ирина Гринева (обворожительная госпожа Эльмира) и Елена Морозова (находчивая служанка Дорина) – наблюдать за их игрой интересно при любом раскладе. Морозова тут дает мастер-класс по разнообразию интонаций, тонкости нюансов и мгновенной смене регистров. А Гринева в сцене опасного свидания с Тартюфом нагнетает нешуточный саспенс настоящего триллера. Немного юмора в действие добавляет трогательный Евгений Капустин (Дамис), грозя самозванцу своей игрушечной сабелькой.

Второй акт, к счастью, гораздо короче, и в нем заключен главный режиссерский фокус. Миниатюрная сцена тут выстроена посередине зала, а зрители сидят по обе её стороны, напротив друг друга. В антракте все пересаживаются на противоположный сектор. И одновременно резко изменяется стиль и антураж спектакля, как будто мы поменяли не только угол зрения, но и оптику восприятия. Вместо кисейного занавеса и накрахмаленной скатерти – грубый полиэтилен (и ты подспудно ждешь, что в конце его забрызгают пятнами крови), а на смену белым платьям и парадным мундирам приходят зеленые гимнастерки и чекистские кожанки. Художник по костюмам Галина Солодовникова передает черты эпохи вполне узнаваемо. Но вот расхожие приемы типа «светим лампой в лицо на допросе» или шуточки вроде «манифеста отречения от дома» выглядят, на мой вкус, уже совсем спекулятивно, на грани фола.

Впрочем, в финале Филипп Григорьян следует не исторической логике развития событий, а все же мольеровскому тексту, отчего концы с концами у него не сходятся. В роли офицера с благой вестью от государя появляется некая дама в синем (олицетворенные силы Европы?) и зачитывает свой монолог по-французски, в сердцах добавляя: «Хрень какая-то получается».

И действительно, режиссер вроде бы собирается разобраться с вопросом – почему воинствующее лицемерие так легко находит доверие в людских душах, почему народ так охотно попадается на удочку высокопарной риторики, не замечая под маской поборников нравственности свиные хари. Но ответа так и не находит. Ослепление Оргона, готового отдать фальшивому святоше свою дочь, имущество, да и жену в придачу, выглядит тем более необъяснимым, что Тартюф-Распутин тут выглядит очевидно карикатурно – всклокоченная борода, оборванные одежды, сибирский «окающий» говорок, а появляется он из дымящегося люка, как черт из преисподней. И когда в финале он преображается, превращаясь в пародию на современных церковнослужителей, неожиданностью это становится лишь для одного прозревшего наконец Оргона, но не для зрителей. Лицемер остается лицемером во все эпохи, как ни крути.